Шляхтич Змиевский
Две главы из моей повести "Шляхтич Змиевский". Повесть не задумывалась как порнографическая, но в ходе работы само собою получилось, что вышел на тему. Действия происходит во время правления царя Ивана Грознаго. Молодой человек, стараниями матери, получил место на государственной службе...
Вниманию читателя предлагается 2-я и 4-я главы.
To English-speaking readers:
Unfortunately, poor English does not offer any possibility of expressive translation. Therefore, I would advise people who know this, excessively publicized language, to learn Russian.
ШЛЯХТИЧ ЗМИЕВСКИЙ
Глава 2.
Боярин Никита Борисович Лабудищев второй год ведал Земский приказ. Был поставлен на службу молодым князем Иваном с обещанием, что пробудет он на ней недолго до времени, пока дьяк Андрей Щелкалов не разгрёбётся с делами Земского собора. Но время шло и получилось так, что временное назначение плавно перетекло в самую что ни есть службу. Великий князь словно забыл про Никиту Борисовича. и боярину пришлось вникать во все дела.
Получилось так, что земский приказом стало ведать два человека - вечно занятый дьяк Василий Щелкалов и боярин Лабудищев. Более близкий к великому князю Щелкалов бегал к нему с докладами, а Лабудищев больше вёл дела с людьми из городов.
В это утро боярин явился в приказную избу раньше обычного, чем немало напугал дьяков, знавших о том, что боярин был зван на обед к князю Даниле Щене, и полагавших увидеть его не ранее, чем в следующий понедельник.
Лабудищев приехал в сопровождении трёх слуг – меньше не позволяла обычная гордость, а больше не позволял здравый смысл – холопи послезав, с коней, в бесцельно слонялись по двору, маялись бездельем, сквернословили и затевали ссоры с приказными людьми.
Боярина встречали низкими поклонами. Дьяки и подьячие были на дворе с самого утра. Они что-то говорили Никите Даниловичу но он отмахивался от них как от назойливых мух.
Не отвечая на поклоны, он поднялся по крутой лестнице наверх, где находилось его приказное место - в просторной горнице, окна которой выходили на приказной двор. Обойдя кругом дубовый стол, уселся на резную скамью, которая тотчас заскрипела под его тучным телом.
Служба совершенно не шла в голову. Вчера на пиру у Данила Щени он изрядно обпился и потому с самого утра болела голова, и всё никак не шёл из неё вчерашний разговор с князем Данилой. Щеня говорил о том, что выскочки Романовы окончательно окрутили великого князя, и нашептывают ему мазаться на царство. Всему виновной считали великую княгиню Анастасию.
Боярин Лабудищев был уже не рад, что оказался на этом пиру.
Тупо уставившись на ворох исписанных ранее бумаг, боярин вспомнил о множестве забытых дел, и это его огорчило. Строчки сливались в глазах так, что трудно было разобрать написанное.
«Надо сказать писчим, чтобы не лепили строку к стоке» подумал он и тут же подумал о другом: писчие берегут бумагу и всё равно станут писать мелко, как и писали.
"Надо бы прикупить очки. Измыслил-же проклятый немец такое стекло, что и слепому через него видно!"
Вспомнив о том, что не раз собирался совершить эту покупку, оживился и принялся думать о том, что было ближе его сердцу, а именно: о вчерашнем пьяном разговоре с Алексеем Щенёй по поводу деревеньки в три сотни душ, которую он обещался продать. Деревня эта находилась далеко от Москвы но Никита Данилович искал себе спокойных мест, где мог бы спокойно встречать старость.
Таково было утро очередного дня его государевой службы и день обещал быть таким же плохим и скучным, каким были все предыдущие дни.
"И всё же надо разузнать о бумаге", - подумал он и, не поднимая головы, крикнул:
- Федька!
На его окрик в распахнувшуюся дверь проскочил разбитной дьяк.
- Бумагу принёс?
- Нет, не принёс, - виновато пожимая плечами ответил Федька.
- Пошто медлишь? Когда ведь тебе я говорил за бумагу?
- Говорить-то говорил, да не всё по твоему слову делается. В Посольском отказали... быть бы нашим писарям без работы коли бы не удружил Висковатый. Из разрядного принёс, - пояснил Федька, указывая на стоящий в углу мешок.
- Не слепой - вижу... да мало же...
- Сколько дали столько и...
- Ладно. Добрая бумага, хоть?
- Дареному коню в зубы не глядел - что дали, то и взял. Хотя.. бумага добрая - вся гербовая. У Висковатого-то худой и не водится...
- В этом ты прав... - задумчиво произнёс боярин и довольный, что удалось разжиться хоть чем-то, велел Федьке идти прочь.
Кряхтя поднялся из-за стола и, подойдя к мешку, развязал верёвку. Бумага в самом деле была хороша. Плохо было только, что более половины мешка составляли обрезки на которых мало что можно было уместить написанного, но как справедливо говорил дьяк, дареному коню в зубы не смотрят.
"Хорошо, что хоть такая есть, - подумал Никита Борисович - неровён час государь отчётов затребует, а писать-то не на чем."
Взяв лист из мешка, Никита Борисович вернулся к столу. Поковырявшись гусиным пером в ухе, обмакнул его в стоящую на полке чернильницу и, уронив несколько капель на пол, поднёс к его к бумаге. Для начала он вывел букву А затем рядом написал Б, после чего вывел на бумаге своё имя "Никита"...
Хотел написать ещё чего, но от этого занятия боярина оторвал звук скрипнувшей двери - на пороге стоял Федька.
- Чего тебе? - недовольно спросил Лабудищев - я же велел не тревожить!
Федька замялся - с порога он видел, что боярин писал какую-то важную бумагу, и он уже пожалел, что отвлёк его от работы.
- Ладно, говори, что у тебя, - откладывая перо в строну смягчился боярин.
- Жонка к тебе пришла...
- Ну я же сказал, чтобы никого не звали...
- Так и я вести не хотел, да сказалась Подковинного вдовой... вот и подумал...
- Подковинного? - переспросил Никита Борисович - не Алёной Дмитриевной звать?
- Оно точно так. Алёной Дмитриевной назвалась.
Лабудищев задумался, затем оправил на себе кафтан.
- Зови.
Федька исчез на минуту и вскоре показался в дверях снова, поклоном он пригласил пройти полную женщину.
Та, войдя в горницу, перекрестилась на образа, затем земно поклонилась Никите Борисовичу.
- Здравствуй благодетель наш... - начала она заученным речитативом, но Лабудищев, прервал её.
- Будет... Будет тебе, Алёна Дмитриевна...
Давя в себе важность, подошёл к ней и усадил на скамью возле стены.
- Рассказывай, с чем пришла.
- Ой, с просьбою пришла, с просьбою... не откажи вдове, любезный Никита Борисович...
- В чём просьбы твоя? - теряя остатки важности, спросил Лабудищев.
- За сыночка пришла плакаться...
- Чего натворил?
- Да нет. Он у меня смирный. Службы ему пришла просить. Сам знаешь житьё вдовье...
- Да... - вздохнул Никита Борисович, - Безмужье не мёд. Тяжко небось без Алексея.
- Ой! - снова запричитала Алёна Дмитриевна, - куда уж тяжче-то? И вся-то тягость не в бедности, а в памяти...
- Хороший у тебя муж был. Помню я наше с ним товарищество: и Смоленские дела и когда под Оршей от Острожского спасались. Много чего могли бы вспомнить и много чего могли бы рассказать. Ну, так что там у тебя с сыном-то?
- Службы ему прошу.
- Службу ему сыщу, только вот служить станет ли? У нас ведь не Разбойный и не Ратных дел приказ. Земские мы, и работа у нас скучная - всё жалобы разбирать да по этим жалобам ездить...
- Уж лучше так, чем в Разбойном или на войну. Там и убить могут.
- Ну, мать, война дело такое...
- Да нет. Мало ли крови пролил отец его?
- А в этом ты Алёна Дмитриевна права. Крови на государевой службе муж твой пролил больше всех нас, а выслужил меньше. Пусть уж судьба будет не так строга к его сыну, коли от нас зависит его устройство.
- Где он?
- Да здесь. Во дворе дожидается.
- Конь есть?
- Коня нет.
- Гм… Это плохо..
- Кафтан на нём хороший, шапка чудо как хороша, сапожки у него новые… Нарядный он у меня.
- Кафтан это хорошо, но мало. Оружие какое… сабля есть?
- Конечно есть! – радостно кивнула Алёна Дмитриевна - Отцова сабля. Рукоять в каменьях.
- Не та ли сабля, что покойный Василий Иванович ему от пояса своего жаловал?
- Она самая, она самая.
- Это хорошо, что сберегла... Федька! - окликнул он снова дьяка, - Там во дворе детина дожидается. С Алёной Дмитриевной к нам пожаловал... Видал?
- Видел его, видел...
- Ну и как тебе он приглянулся.
Федька пожал плечами.
- Рожа разбойная - весь в синцах и губы побиты...
- Это он на масленицу с робятами бился, - поспешила пояснить мать.
- Значит, не робкого десятка, коль на кулаках бьётся. Таких нам и надо.
Повернувшись к дьяку, спросил:
- Скажи Федя, а нет ли возможности сыскать коня?
- Да где же его сыскать? Разве что кого спешить…
- Ну ладно, - махнул рукою боярин, - своего дам. Спешу кого из холопей.
Услышав эти слова Алёна Дмитриевна повалилась на колени, но боярин шагнул к ней и поднял.
- Негоже, тебе Алёна Дмитриевна, негоже… не за что тебе благодарить меня - не балую я твоего сына. Коня ему дам на время а хорошо службу нести будет – то подарю. И, повернувшись к дьяку, спросил:
- Скажи Федя, нет ли какой у нас для него службы?
- Служба всегда есть. Письма нынче много, а рук не хватает...
- Нет, не такой службы надо... На бумагах пока выслужишься голова сединой покроется... надо что-то поважней... быстрое, верное, чтобы справить можно было без труда, и чтобы пожаловать можно было за труд быстро.
- Можно послать куда с надзором, да не справится - молод... учить надо делам и уложению.
- Ты прав, юнца учить надо, и такое ему не очень подходит. Что есть ещё?
- Даже не знаю... разве послать куда с письмом... но это же в дорогу дальнюю. Доедет ли?
- Вот это в самый раз. Коня ему дам, а о шубе мать позаботится… куда наладить его, чтобы опыту поднабрался?
- Вот в Псков надо бы съездить - узнать что с дьяком Андреем. Долго не ворочается.
- А что с Псковом-то?
- Месяц тому во Псков дьяк Афоня послан был - по старому банному делу, и не слуху ни духу.
- А дело часом не то, по которому с государем на соборе приговаривали?
- Оно самое.. прежде забыли, а когда твоя милость разобрала бумаги, то наладили Афонасия в Псков - ну-как кинется государь ответа требовать.
- Ох, чёрт! - воскликнул Лабудищев и побледнел, - Ты прав - ну, как государь о банях спрашивать вздумает? И митрополит о том же... Афоню, помнится, давно посылали...
- Больше месяца прошло.
- Не удивительно, что я и забыл... И до сих пор нет?
- Не объявлялся.
- Странно... И что же с ним может быть?
- Кто знает? Может болен, может забражничал, а может и убили в пути - дороги неспокойные...
- Ну, если болен, то можно простить. Если убит - бог простит. Ну, а если забражничал - то шкуру спустить - в самый раз ему будет. Ей богу, шкуру со спины спущу, коли проведаю о каком нерадении! Самолично батогом изобью!
- Батогом не получится, боярин - Возразил дьяк.
- А что так?
- Дружен Афваанасий с Щелкаловым.
- Тут не о дружбе речь. а о службе. Впрочем, если проведаю о нерадениях, то с Василием Дмитриевичем Щелкаловым уговорюсь как его наказать.
Дьяк Федька поклонился, а боярин, подойдя к женщине, прошептал:
- Вот и служба для твоего сыночка сыскалась - поедет в Псков. Далековато да дело важное справить надо.
- Ох, дальняя же туда дороженька...
- Дорога хоть и дальняя да наезженная. Я ему и грамоту и кормовые дам. Справит службу – жалование добудет.
Подозвав к себе дьяка, распорядился:
- В общем так, Федька. Молодца ознакомь с нашими делами и с людьми - чтобы он их знал и чтобы они его знали. Расскажешь ему о деле да подробно растолкуй куда ехать - чтобы в дороге не путал.
Федька исчез, а Алёна Дмитриевна поднявшись со скамьи схватила руку Лабудищева,
- Ох, спасибо тебе, любезный Никита Борисович... По гроб жизни спасибо!
- Ну, что ты мать, что ты... Не за что благодарить меня, любезная Алёна Дмитриевна. Вдовство твоё уважил... Опять же - в память мужа твоего старался! Помнишь ли, как по молодости мы за тобой бегали?
- Как же не помнить! И не вы одни...
- Да... много нас было охотников до твоей милости, а поди же - обскакал нас всех Алексей. Всех обскакал! Во, проворен был!
- Да уж, проворен был... Ты то сам как?
- Женат. Женат я, любезная Алёна Дмитриевна. Сыновей переженил, дочерей замуж выдал... Пристроил детей своих. Теперь вот и о покойной жизни всё чаще задумываюсь...
- Ну, уж с женой о чём ином и думать-то, как не о покойной жизни!
- Не скажи, любезная Алёна Дмитриевна! Ой, не скажи... Это когда я один, то о покое мечтается. А когда С с благоверной то не том покое думается, а о вечном...
- Что же ты говоришь такое-то! - всплеснула руками Алёна Дмитриевна.
- Зла стала, сварлива... Так что ещё надо подумать, что тягостней - твоё ли вдовство или моя жизнь...
- У каждого крест...
- Да лучше бы его на бечёвке тонкой носить...
- Стало быть и у тебя, любезный Никита Борисович, горести...
- Как видишь, любезная Алёна Дмитриевна...
- Ну, коли так, то прошу на мой двор жаловать...
Лабудищев быстро окинул взглядом женщину.
- И когда же заехать можно?
- Сегодня. Только лучше к вечеру - я вчера только из деревни воротилась - не всё ещё прибрано, да и угощение приготовить - время надобно.
- Ну, ты с угощением-то не очень... Я - по свойски-то... по дружбе старой...
- Да уж нет - сыночка моего пристроил - как не отблагодарить-то... Иныне за такую милость узлами несут..
- Не говори пустого, любезная Алёна Дмитриевна. Я - по дружбе старой. В мужа твоего в память и уважение...
- Ну, а коли по дружбе, то ежели бы зашёл - неужто покойный супруг тебя не уважил бы? Не налил бы мёду.. или вина?
- Это так, - согласился Никита Борисович, - щедр всегда бы дворянин Змиевский. Того никак забыть не можно.
- Вот потому и прошу ко двору быть, - вставая и низко кланяясь, сказала Алёна Дмитриевна.
- Ну, будь по твоему, любезная Алёна Дмитриевна. Вечером жди в гости, правда, заеду не надолго я. Сама понимаешь - я человек женатый.
- Как же нам не понять, - вздохнула Алёна Дмитриевна.
Раскланявшись, несколько раз перекрестившись на образа, она вышла в сени. Лабудищев провёл женщину до лестницы, затем кликнул одного из подъячих и тот помог женщине спустится вниз Вернувшись в горницу, Лабудищев подошёл к окну и долго смотрел как Федька водил по двору юнца, а следом за ним по пятам следовала Алёна Дмитриевна.
"Хоть одно доброе дело сделал" - подумал Никита Борисович, но от этой мысли ему не стало радостней. Он уселся за свой стол и крепко задумался.
Глава 4
Боярин после службы не поехал домой, а взгромоздившись на коня, изволил ехать на Темкинскую улицу. Ко двору дворянина Подковинного.
Во дворе предупреждённый холоп открыл ворота. Встречала боярина Алёна Дмитриевна. Вся в нарядном, стояла на ступенях крыльца и держала в руке деревянный поднос с оловянной чаркой.
Боярин слез с коня, подошёл к крыльцу, степенно разгладил бороду и потянулся к чарке. Выпил и кашлянул в сторону.
Хозяйка кланяясь пригласила его пройти в дом и откушать чем бог послал.
Ужинали недолго. Больше говорили. Не прошло и получаса, как Лабудищев разомлел и, откинувшись к стене, благодушно слушал рассказ Алёны Дмитриевны про её тяжкое вдовство...
Алёна Дмитревна была говорлива – из тех женщин, которые если начали говорить, то не останавливались. Когда же её бесконечный рассказ про тягости и горести вдовьей жизни ему наскучил, он кашлянул в кулак:
- Разомлел я тут у тебя…
- Это от мёда.
- Жаль вина у тебя нет...
- Нет вина, батюшка. Не. Бедна стала - всё на сыночка ушло.
- Я не в упрёк тебе. мать, говорю. Мне всё от ебя любезно - хоть мёд, хоть вино... Просто, мёд расслабляет члены… Кабы мне тут у тебя совсем не обмякнуть.
- Ну, что ты батюшка! – воскликнула Алёна Дмитриевна, и встав из-за стола и подошла к боярину…
- Только не обмякни, батюшка...
- О том только и думиаю. Развернулась бы ты и нагнулась, Алёна Дмитриевна!
Женщина кивнула, повернулась к Лабудищеву спиной, нагнулась, и задрала платье оголяя широченный зад , толчтые ноги и отвисший живот.
- Удобно ли тебе будет, Никита Борисович?
Боярин деловито ощупал отвисший живот Алёны Дмитриевны, и выставленный зад. Наслюнявив пальцы, поковырялся в промежности.
- Эх, красота у тебя тут какая! Завидую покойному мужу твоему - сколько же он насладился!
- Теперь твой черёд, Никита Борисович.
Боряин он привстал, развязал шёлковый шнур на поясе и приспустил портки. Взяв в руки свой хуй, он сплюнул на залупу и прислонил ей к пятну заднего прохода женщины. Прежде, чем она что-либо успела сообразить, подался вперёд. Его залупа, растягивая плоть, медленно поползла внутрь, погружаясь в задний проход. Вслед за нею в кишку погрузился и весь ствол.
И хотя всё произошло не быстро, женщина охнула от неожиданности, попыталась вырваться
- Ой! Ой! Ой! Батюшки!.. А говоришь, что члены расслаблены!
Но боярин не ответил - сначала медленно, затем всё быстрее стал гонять свой хуй в её жопе.
- Ой! Ой! Ой! – снова взвизгнула Алёна Дмитриевна, - Вот это ты впёр, Никита Борисович.
- А что так? Не чаяла лиха?
- Вот крест тебе, что не чаяла. Меня и муж не во всякий праздник так пользовал!
- Не сдержался я, мать. Уж больно зад у тебя хорош! Уж больно притягательно, как ты срам передо мною выставила!
- Так это же что бы ты не обмяк, Любезный Никита Борисович!
- Как видишь, не обмяк!
- Ох, знала бы я твою силушку раньше!
- Удобно ли тебе, мать?
- Лишь бы тебе, батюшка, было удобно.
- Лучше бы нагнулась и упёрлась руками в пол.
Женщина послушалась совета и упёрлась руками в пол. Платок сполз с её головы и волосы, расстелились на половицах. Она перестала скулить, а выкатила глаза, словно вслушиваясь в каждое движение в своей кишке, стояла молча и только сильно сопела.
- Жива ли ты, Алёна Дмитриевна? – спросил боярин, крепко удерживая женщину за оголенный зад, и не давая вырваться.
- Жива, Никита Борисович. Токо вот напрасно ты нагнул меня к полу.
- А что так?
- Живот мне сдавило - не обмочиться бы, как девка…
- А ты напряжись…
- Напрягаюсь, да нет сил терпеть!
- Терпи!
- Боюсь осрамиться перед тобою!
- Ну, мать, то твоё сучье дело, а моё дело разнести тебе зад - в память о муже твоём и друге моём!
- Разноси, батюшка, разноси. Да не гневайся коли нестерплю.
- Только меня не обмочи, любезная Алёна Дмитриевна!
Женщина шире раздвинула толстые ноги и попыталась присесть, но Никита Борисович удержал её на своём хую. Алёна Дмитриевна закусила губу но было уже поздно - из пизды непроизвольно вырвалась струя. Она ссыкнула раз, затем, не удержавшись, ссыкнула второй раз, после чего мощная струя горячей мочи ударила о половицы, обдавая брызгами сапоги и,спущенные портки боярина.
- Обоссалась я Никита Борисович! Стыд-то какой!
- Терпи, Авдотья Никитишна! Терпи… я когда своих сношаю, так ебу до уссыку! Если девка не обмочилась и не выдала струю, то значит даром весь труд мой над нею!
- Ох, не знгаала я, что одной пизды тебе, батюшка, мало.
- В пизду нельзя. Я и холопям не велю в пизду спущать - чтобы не брюхатить. С брюхатой бабы работы никакой – только даром хлеб ест.
- Это точно!
Поговорив так, Алёна Дмитриевна и Никита Борисович принялись сношаться с удвоенной силой. Волосы Алёны Дмитриевны плавали в её ещё тёплой моче. Она стояла как утёс широко расставив ноги и упершись руками в пол. Зад её казался необъятным и колыхался под ударами.
- Вот уже спущать буду! – не в силах проговорить. Прорычал боярин.
- Спущай! Спущай! – взвизгнула Алёна Дмитриевна.
Боярин захрипел и затрясся над нею. Затем замер, сливая семя в задний проход Алёны Дмитриевны. Замерла и она, наслаждаясь чувством пролитого внутрь семени, затем проговорила:
- Ох! Кабы ведала я про твою силушку раньше, Никита Борисович!
Некоторое время стояли так, застыв.
- Ты уж не обижайся, что въехал к тебе конём да всамую жопу!
- Нет, что ты, любезный Никита Борисович всегда рада принять твоё старание.
Никита медленно вытащил свой хуй из жопы Алёны Дмитриевны и внимательно оглядел
- Облизала бы ты его…
- Да в говне же весь! Как я ещё и не *******ась – была бы потеха! Я лучше подолом оботру. Она вскочила, и подолом платья принялась отирать ему хуй.
……………………………………
Расцеловавшись на крыльце с Алёной Дмитриевной, вполне довольный окончанием дня, боярин изволил ехать домой. Холопям, сторожившим коней, поднёс кулак.
- Ежели на дворе кто словом обмолвится, что сюда заезжал – батагов попробует.
Вниманию читателя предлагается 2-я и 4-я главы.
To English-speaking readers:
Unfortunately, poor English does not offer any possibility of expressive translation. Therefore, I would advise people who know this, excessively publicized language, to learn Russian.
ШЛЯХТИЧ ЗМИЕВСКИЙ
Глава 2.
Боярин Никита Борисович Лабудищев второй год ведал Земский приказ. Был поставлен на службу молодым князем Иваном с обещанием, что пробудет он на ней недолго до времени, пока дьяк Андрей Щелкалов не разгрёбётся с делами Земского собора. Но время шло и получилось так, что временное назначение плавно перетекло в самую что ни есть службу. Великий князь словно забыл про Никиту Борисовича. и боярину пришлось вникать во все дела.
Получилось так, что земский приказом стало ведать два человека - вечно занятый дьяк Василий Щелкалов и боярин Лабудищев. Более близкий к великому князю Щелкалов бегал к нему с докладами, а Лабудищев больше вёл дела с людьми из городов.
В это утро боярин явился в приказную избу раньше обычного, чем немало напугал дьяков, знавших о том, что боярин был зван на обед к князю Даниле Щене, и полагавших увидеть его не ранее, чем в следующий понедельник.
Лабудищев приехал в сопровождении трёх слуг – меньше не позволяла обычная гордость, а больше не позволял здравый смысл – холопи послезав, с коней, в бесцельно слонялись по двору, маялись бездельем, сквернословили и затевали ссоры с приказными людьми.
Боярина встречали низкими поклонами. Дьяки и подьячие были на дворе с самого утра. Они что-то говорили Никите Даниловичу но он отмахивался от них как от назойливых мух.
Не отвечая на поклоны, он поднялся по крутой лестнице наверх, где находилось его приказное место - в просторной горнице, окна которой выходили на приказной двор. Обойдя кругом дубовый стол, уселся на резную скамью, которая тотчас заскрипела под его тучным телом.
Служба совершенно не шла в голову. Вчера на пиру у Данила Щени он изрядно обпился и потому с самого утра болела голова, и всё никак не шёл из неё вчерашний разговор с князем Данилой. Щеня говорил о том, что выскочки Романовы окончательно окрутили великого князя, и нашептывают ему мазаться на царство. Всему виновной считали великую княгиню Анастасию.
Боярин Лабудищев был уже не рад, что оказался на этом пиру.
Тупо уставившись на ворох исписанных ранее бумаг, боярин вспомнил о множестве забытых дел, и это его огорчило. Строчки сливались в глазах так, что трудно было разобрать написанное.
«Надо сказать писчим, чтобы не лепили строку к стоке» подумал он и тут же подумал о другом: писчие берегут бумагу и всё равно станут писать мелко, как и писали.
"Надо бы прикупить очки. Измыслил-же проклятый немец такое стекло, что и слепому через него видно!"
Вспомнив о том, что не раз собирался совершить эту покупку, оживился и принялся думать о том, что было ближе его сердцу, а именно: о вчерашнем пьяном разговоре с Алексеем Щенёй по поводу деревеньки в три сотни душ, которую он обещался продать. Деревня эта находилась далеко от Москвы но Никита Данилович искал себе спокойных мест, где мог бы спокойно встречать старость.
Таково было утро очередного дня его государевой службы и день обещал быть таким же плохим и скучным, каким были все предыдущие дни.
"И всё же надо разузнать о бумаге", - подумал он и, не поднимая головы, крикнул:
- Федька!
На его окрик в распахнувшуюся дверь проскочил разбитной дьяк.
- Бумагу принёс?
- Нет, не принёс, - виновато пожимая плечами ответил Федька.
- Пошто медлишь? Когда ведь тебе я говорил за бумагу?
- Говорить-то говорил, да не всё по твоему слову делается. В Посольском отказали... быть бы нашим писарям без работы коли бы не удружил Висковатый. Из разрядного принёс, - пояснил Федька, указывая на стоящий в углу мешок.
- Не слепой - вижу... да мало же...
- Сколько дали столько и...
- Ладно. Добрая бумага, хоть?
- Дареному коню в зубы не глядел - что дали, то и взял. Хотя.. бумага добрая - вся гербовая. У Висковатого-то худой и не водится...
- В этом ты прав... - задумчиво произнёс боярин и довольный, что удалось разжиться хоть чем-то, велел Федьке идти прочь.
Кряхтя поднялся из-за стола и, подойдя к мешку, развязал верёвку. Бумага в самом деле была хороша. Плохо было только, что более половины мешка составляли обрезки на которых мало что можно было уместить написанного, но как справедливо говорил дьяк, дареному коню в зубы не смотрят.
"Хорошо, что хоть такая есть, - подумал Никита Борисович - неровён час государь отчётов затребует, а писать-то не на чем."
Взяв лист из мешка, Никита Борисович вернулся к столу. Поковырявшись гусиным пером в ухе, обмакнул его в стоящую на полке чернильницу и, уронив несколько капель на пол, поднёс к его к бумаге. Для начала он вывел букву А затем рядом написал Б, после чего вывел на бумаге своё имя "Никита"...
Хотел написать ещё чего, но от этого занятия боярина оторвал звук скрипнувшей двери - на пороге стоял Федька.
- Чего тебе? - недовольно спросил Лабудищев - я же велел не тревожить!
Федька замялся - с порога он видел, что боярин писал какую-то важную бумагу, и он уже пожалел, что отвлёк его от работы.
- Ладно, говори, что у тебя, - откладывая перо в строну смягчился боярин.
- Жонка к тебе пришла...
- Ну я же сказал, чтобы никого не звали...
- Так и я вести не хотел, да сказалась Подковинного вдовой... вот и подумал...
- Подковинного? - переспросил Никита Борисович - не Алёной Дмитриевной звать?
- Оно точно так. Алёной Дмитриевной назвалась.
Лабудищев задумался, затем оправил на себе кафтан.
- Зови.
Федька исчез на минуту и вскоре показался в дверях снова, поклоном он пригласил пройти полную женщину.
Та, войдя в горницу, перекрестилась на образа, затем земно поклонилась Никите Борисовичу.
- Здравствуй благодетель наш... - начала она заученным речитативом, но Лабудищев, прервал её.
- Будет... Будет тебе, Алёна Дмитриевна...
Давя в себе важность, подошёл к ней и усадил на скамью возле стены.
- Рассказывай, с чем пришла.
- Ой, с просьбою пришла, с просьбою... не откажи вдове, любезный Никита Борисович...
- В чём просьбы твоя? - теряя остатки важности, спросил Лабудищев.
- За сыночка пришла плакаться...
- Чего натворил?
- Да нет. Он у меня смирный. Службы ему пришла просить. Сам знаешь житьё вдовье...
- Да... - вздохнул Никита Борисович, - Безмужье не мёд. Тяжко небось без Алексея.
- Ой! - снова запричитала Алёна Дмитриевна, - куда уж тяжче-то? И вся-то тягость не в бедности, а в памяти...
- Хороший у тебя муж был. Помню я наше с ним товарищество: и Смоленские дела и когда под Оршей от Острожского спасались. Много чего могли бы вспомнить и много чего могли бы рассказать. Ну, так что там у тебя с сыном-то?
- Службы ему прошу.
- Службу ему сыщу, только вот служить станет ли? У нас ведь не Разбойный и не Ратных дел приказ. Земские мы, и работа у нас скучная - всё жалобы разбирать да по этим жалобам ездить...
- Уж лучше так, чем в Разбойном или на войну. Там и убить могут.
- Ну, мать, война дело такое...
- Да нет. Мало ли крови пролил отец его?
- А в этом ты Алёна Дмитриевна права. Крови на государевой службе муж твой пролил больше всех нас, а выслужил меньше. Пусть уж судьба будет не так строга к его сыну, коли от нас зависит его устройство.
- Где он?
- Да здесь. Во дворе дожидается.
- Конь есть?
- Коня нет.
- Гм… Это плохо..
- Кафтан на нём хороший, шапка чудо как хороша, сапожки у него новые… Нарядный он у меня.
- Кафтан это хорошо, но мало. Оружие какое… сабля есть?
- Конечно есть! – радостно кивнула Алёна Дмитриевна - Отцова сабля. Рукоять в каменьях.
- Не та ли сабля, что покойный Василий Иванович ему от пояса своего жаловал?
- Она самая, она самая.
- Это хорошо, что сберегла... Федька! - окликнул он снова дьяка, - Там во дворе детина дожидается. С Алёной Дмитриевной к нам пожаловал... Видал?
- Видел его, видел...
- Ну и как тебе он приглянулся.
Федька пожал плечами.
- Рожа разбойная - весь в синцах и губы побиты...
- Это он на масленицу с робятами бился, - поспешила пояснить мать.
- Значит, не робкого десятка, коль на кулаках бьётся. Таких нам и надо.
Повернувшись к дьяку, спросил:
- Скажи Федя, а нет ли возможности сыскать коня?
- Да где же его сыскать? Разве что кого спешить…
- Ну ладно, - махнул рукою боярин, - своего дам. Спешу кого из холопей.
Услышав эти слова Алёна Дмитриевна повалилась на колени, но боярин шагнул к ней и поднял.
- Негоже, тебе Алёна Дмитриевна, негоже… не за что тебе благодарить меня - не балую я твоего сына. Коня ему дам на время а хорошо службу нести будет – то подарю. И, повернувшись к дьяку, спросил:
- Скажи Федя, нет ли какой у нас для него службы?
- Служба всегда есть. Письма нынче много, а рук не хватает...
- Нет, не такой службы надо... На бумагах пока выслужишься голова сединой покроется... надо что-то поважней... быстрое, верное, чтобы справить можно было без труда, и чтобы пожаловать можно было за труд быстро.
- Можно послать куда с надзором, да не справится - молод... учить надо делам и уложению.
- Ты прав, юнца учить надо, и такое ему не очень подходит. Что есть ещё?
- Даже не знаю... разве послать куда с письмом... но это же в дорогу дальнюю. Доедет ли?
- Вот это в самый раз. Коня ему дам, а о шубе мать позаботится… куда наладить его, чтобы опыту поднабрался?
- Вот в Псков надо бы съездить - узнать что с дьяком Андреем. Долго не ворочается.
- А что с Псковом-то?
- Месяц тому во Псков дьяк Афоня послан был - по старому банному делу, и не слуху ни духу.
- А дело часом не то, по которому с государем на соборе приговаривали?
- Оно самое.. прежде забыли, а когда твоя милость разобрала бумаги, то наладили Афонасия в Псков - ну-как кинется государь ответа требовать.
- Ох, чёрт! - воскликнул Лабудищев и побледнел, - Ты прав - ну, как государь о банях спрашивать вздумает? И митрополит о том же... Афоню, помнится, давно посылали...
- Больше месяца прошло.
- Не удивительно, что я и забыл... И до сих пор нет?
- Не объявлялся.
- Странно... И что же с ним может быть?
- Кто знает? Может болен, может забражничал, а может и убили в пути - дороги неспокойные...
- Ну, если болен, то можно простить. Если убит - бог простит. Ну, а если забражничал - то шкуру спустить - в самый раз ему будет. Ей богу, шкуру со спины спущу, коли проведаю о каком нерадении! Самолично батогом изобью!
- Батогом не получится, боярин - Возразил дьяк.
- А что так?
- Дружен Афваанасий с Щелкаловым.
- Тут не о дружбе речь. а о службе. Впрочем, если проведаю о нерадениях, то с Василием Дмитриевичем Щелкаловым уговорюсь как его наказать.
Дьяк Федька поклонился, а боярин, подойдя к женщине, прошептал:
- Вот и служба для твоего сыночка сыскалась - поедет в Псков. Далековато да дело важное справить надо.
- Ох, дальняя же туда дороженька...
- Дорога хоть и дальняя да наезженная. Я ему и грамоту и кормовые дам. Справит службу – жалование добудет.
Подозвав к себе дьяка, распорядился:
- В общем так, Федька. Молодца ознакомь с нашими делами и с людьми - чтобы он их знал и чтобы они его знали. Расскажешь ему о деле да подробно растолкуй куда ехать - чтобы в дороге не путал.
Федька исчез, а Алёна Дмитриевна поднявшись со скамьи схватила руку Лабудищева,
- Ох, спасибо тебе, любезный Никита Борисович... По гроб жизни спасибо!
- Ну, что ты мать, что ты... Не за что благодарить меня, любезная Алёна Дмитриевна. Вдовство твоё уважил... Опять же - в память мужа твоего старался! Помнишь ли, как по молодости мы за тобой бегали?
- Как же не помнить! И не вы одни...
- Да... много нас было охотников до твоей милости, а поди же - обскакал нас всех Алексей. Всех обскакал! Во, проворен был!
- Да уж, проворен был... Ты то сам как?
- Женат. Женат я, любезная Алёна Дмитриевна. Сыновей переженил, дочерей замуж выдал... Пристроил детей своих. Теперь вот и о покойной жизни всё чаще задумываюсь...
- Ну, уж с женой о чём ином и думать-то, как не о покойной жизни!
- Не скажи, любезная Алёна Дмитриевна! Ой, не скажи... Это когда я один, то о покое мечтается. А когда С с благоверной то не том покое думается, а о вечном...
- Что же ты говоришь такое-то! - всплеснула руками Алёна Дмитриевна.
- Зла стала, сварлива... Так что ещё надо подумать, что тягостней - твоё ли вдовство или моя жизнь...
- У каждого крест...
- Да лучше бы его на бечёвке тонкой носить...
- Стало быть и у тебя, любезный Никита Борисович, горести...
- Как видишь, любезная Алёна Дмитриевна...
- Ну, коли так, то прошу на мой двор жаловать...
Лабудищев быстро окинул взглядом женщину.
- И когда же заехать можно?
- Сегодня. Только лучше к вечеру - я вчера только из деревни воротилась - не всё ещё прибрано, да и угощение приготовить - время надобно.
- Ну, ты с угощением-то не очень... Я - по свойски-то... по дружбе старой...
- Да уж нет - сыночка моего пристроил - как не отблагодарить-то... Иныне за такую милость узлами несут..
- Не говори пустого, любезная Алёна Дмитриевна. Я - по дружбе старой. В мужа твоего в память и уважение...
- Ну, а коли по дружбе, то ежели бы зашёл - неужто покойный супруг тебя не уважил бы? Не налил бы мёду.. или вина?
- Это так, - согласился Никита Борисович, - щедр всегда бы дворянин Змиевский. Того никак забыть не можно.
- Вот потому и прошу ко двору быть, - вставая и низко кланяясь, сказала Алёна Дмитриевна.
- Ну, будь по твоему, любезная Алёна Дмитриевна. Вечером жди в гости, правда, заеду не надолго я. Сама понимаешь - я человек женатый.
- Как же нам не понять, - вздохнула Алёна Дмитриевна.
Раскланявшись, несколько раз перекрестившись на образа, она вышла в сени. Лабудищев провёл женщину до лестницы, затем кликнул одного из подъячих и тот помог женщине спустится вниз Вернувшись в горницу, Лабудищев подошёл к окну и долго смотрел как Федька водил по двору юнца, а следом за ним по пятам следовала Алёна Дмитриевна.
"Хоть одно доброе дело сделал" - подумал Никита Борисович, но от этой мысли ему не стало радостней. Он уселся за свой стол и крепко задумался.
Глава 4
Боярин после службы не поехал домой, а взгромоздившись на коня, изволил ехать на Темкинскую улицу. Ко двору дворянина Подковинного.
Во дворе предупреждённый холоп открыл ворота. Встречала боярина Алёна Дмитриевна. Вся в нарядном, стояла на ступенях крыльца и держала в руке деревянный поднос с оловянной чаркой.
Боярин слез с коня, подошёл к крыльцу, степенно разгладил бороду и потянулся к чарке. Выпил и кашлянул в сторону.
Хозяйка кланяясь пригласила его пройти в дом и откушать чем бог послал.
Ужинали недолго. Больше говорили. Не прошло и получаса, как Лабудищев разомлел и, откинувшись к стене, благодушно слушал рассказ Алёны Дмитриевны про её тяжкое вдовство...
Алёна Дмитревна была говорлива – из тех женщин, которые если начали говорить, то не останавливались. Когда же её бесконечный рассказ про тягости и горести вдовьей жизни ему наскучил, он кашлянул в кулак:
- Разомлел я тут у тебя…
- Это от мёда.
- Жаль вина у тебя нет...
- Нет вина, батюшка. Не. Бедна стала - всё на сыночка ушло.
- Я не в упрёк тебе. мать, говорю. Мне всё от ебя любезно - хоть мёд, хоть вино... Просто, мёд расслабляет члены… Кабы мне тут у тебя совсем не обмякнуть.
- Ну, что ты батюшка! – воскликнула Алёна Дмитриевна, и встав из-за стола и подошла к боярину…
- Только не обмякни, батюшка...
- О том только и думиаю. Развернулась бы ты и нагнулась, Алёна Дмитриевна!
Женщина кивнула, повернулась к Лабудищеву спиной, нагнулась, и задрала платье оголяя широченный зад , толчтые ноги и отвисший живот.
- Удобно ли тебе будет, Никита Борисович?
Боярин деловито ощупал отвисший живот Алёны Дмитриевны, и выставленный зад. Наслюнявив пальцы, поковырялся в промежности.
- Эх, красота у тебя тут какая! Завидую покойному мужу твоему - сколько же он насладился!
- Теперь твой черёд, Никита Борисович.
Боряин он привстал, развязал шёлковый шнур на поясе и приспустил портки. Взяв в руки свой хуй, он сплюнул на залупу и прислонил ей к пятну заднего прохода женщины. Прежде, чем она что-либо успела сообразить, подался вперёд. Его залупа, растягивая плоть, медленно поползла внутрь, погружаясь в задний проход. Вслед за нею в кишку погрузился и весь ствол.
И хотя всё произошло не быстро, женщина охнула от неожиданности, попыталась вырваться
- Ой! Ой! Ой! Батюшки!.. А говоришь, что члены расслаблены!
Но боярин не ответил - сначала медленно, затем всё быстрее стал гонять свой хуй в её жопе.
- Ой! Ой! Ой! – снова взвизгнула Алёна Дмитриевна, - Вот это ты впёр, Никита Борисович.
- А что так? Не чаяла лиха?
- Вот крест тебе, что не чаяла. Меня и муж не во всякий праздник так пользовал!
- Не сдержался я, мать. Уж больно зад у тебя хорош! Уж больно притягательно, как ты срам передо мною выставила!
- Так это же что бы ты не обмяк, Любезный Никита Борисович!
- Как видишь, не обмяк!
- Ох, знала бы я твою силушку раньше!
- Удобно ли тебе, мать?
- Лишь бы тебе, батюшка, было удобно.
- Лучше бы нагнулась и упёрлась руками в пол.
Женщина послушалась совета и упёрлась руками в пол. Платок сполз с её головы и волосы, расстелились на половицах. Она перестала скулить, а выкатила глаза, словно вслушиваясь в каждое движение в своей кишке, стояла молча и только сильно сопела.
- Жива ли ты, Алёна Дмитриевна? – спросил боярин, крепко удерживая женщину за оголенный зад, и не давая вырваться.
- Жива, Никита Борисович. Токо вот напрасно ты нагнул меня к полу.
- А что так?
- Живот мне сдавило - не обмочиться бы, как девка…
- А ты напряжись…
- Напрягаюсь, да нет сил терпеть!
- Терпи!
- Боюсь осрамиться перед тобою!
- Ну, мать, то твоё сучье дело, а моё дело разнести тебе зад - в память о муже твоём и друге моём!
- Разноси, батюшка, разноси. Да не гневайся коли нестерплю.
- Только меня не обмочи, любезная Алёна Дмитриевна!
Женщина шире раздвинула толстые ноги и попыталась присесть, но Никита Борисович удержал её на своём хую. Алёна Дмитриевна закусила губу но было уже поздно - из пизды непроизвольно вырвалась струя. Она ссыкнула раз, затем, не удержавшись, ссыкнула второй раз, после чего мощная струя горячей мочи ударила о половицы, обдавая брызгами сапоги и,спущенные портки боярина.
- Обоссалась я Никита Борисович! Стыд-то какой!
- Терпи, Авдотья Никитишна! Терпи… я когда своих сношаю, так ебу до уссыку! Если девка не обмочилась и не выдала струю, то значит даром весь труд мой над нею!
- Ох, не знгаала я, что одной пизды тебе, батюшка, мало.
- В пизду нельзя. Я и холопям не велю в пизду спущать - чтобы не брюхатить. С брюхатой бабы работы никакой – только даром хлеб ест.
- Это точно!
Поговорив так, Алёна Дмитриевна и Никита Борисович принялись сношаться с удвоенной силой. Волосы Алёны Дмитриевны плавали в её ещё тёплой моче. Она стояла как утёс широко расставив ноги и упершись руками в пол. Зад её казался необъятным и колыхался под ударами.
- Вот уже спущать буду! – не в силах проговорить. Прорычал боярин.
- Спущай! Спущай! – взвизгнула Алёна Дмитриевна.
Боярин захрипел и затрясся над нею. Затем замер, сливая семя в задний проход Алёны Дмитриевны. Замерла и она, наслаждаясь чувством пролитого внутрь семени, затем проговорила:
- Ох! Кабы ведала я про твою силушку раньше, Никита Борисович!
Некоторое время стояли так, застыв.
- Ты уж не обижайся, что въехал к тебе конём да всамую жопу!
- Нет, что ты, любезный Никита Борисович всегда рада принять твоё старание.
Никита медленно вытащил свой хуй из жопы Алёны Дмитриевны и внимательно оглядел
- Облизала бы ты его…
- Да в говне же весь! Как я ещё и не *******ась – была бы потеха! Я лучше подолом оботру. Она вскочила, и подолом платья принялась отирать ему хуй.
……………………………………
Расцеловавшись на крыльце с Алёной Дмитриевной, вполне довольный окончанием дня, боярин изволил ехать домой. Холопям, сторожившим коней, поднёс кулак.
- Ежели на дворе кто словом обмолвится, что сюда заезжал – батагов попробует.
5年前
